Михаил Светин: Зачем в шкафу я ждал Татьяну! //Телевидение Радио. 2008. август.

Михаил Светин: Зачем в шкафу я ждал Татьяну!//Телевидение Радио. 2008. август.

В том, что «ученье-свет», есть повод усомниться артисту Светину, который при своем генетическом даре лицедейства так и не был принят ни в один театральный вуз.

-Я никогда не крикну в кинотеатре: «Механика - на мыло!» И вовсе не из-за того, что я такой уж вежливый, а потому, что сам когда-то крутил кино. Причем совершенно бесплатно.

Сразу после войны, лет в пятнадцать, мне удалось за 200 рублей купить узкопленочный кинопроектор. Такую, знаете, тарахтелку. Жили мы в Киеве, на Малой Житомирской, в полуподвале. Это была большая удача: стоило открыть окно, поставить проектор на подоконник и повесить во дворе на веревке простыню, как кинозал был готов. Народ заполнял двор, таща кто табуретку, кто лавку. В прокате за пятерку можно было взять на сутки «Ленина в Октябре», «Котовского», «Якова Свердлова». И старые, и малые сидели тихо-тихо, усердно читая титры. Под конец всегда были аплодисменты. Я высовывался в окно и кланялся. И получал большое удовольствие, тратя свои кровные рубли, которые доставались мне потруднее, чем нынешним спонсорам.

Конечно, мне и в голову прийти не могло, что я сам когда-нибудь появлюсь на киноэкране, тем более - снимусь почти в ста фильмах. Хотя уже года в три я твердо решил, что буду ЧАРЛИЧАПЛИНЫМ. Мне казалось, что чарличаплин - не имя, а такая профессия: развлекать людей. И я очень старался.

Году в тридцать шестом мои родители чудом не угодили за решетку, когда я отколол номер в детском саду. Там висел портрет вождя с надписью: «Спасибо дорогому Сталину за нашу счастливую жизнь». А я, прочтя это, громко объявил: «Спасибо счастливому Сталину за нашу дорогую жизнь». Эта детская шутка по тем временам лет на пять лишения свободы уж точно тянула. К счастью, обошлось.

В школе я был обыкновенным «бандитом», как многие послевоенные мальчишки. Постоянным объектом наших издевательств, конечно, были учителя. Однажды из-за урока мы опаздывали на матч моей любимой киевской футбольной команды «Динамо». И я придумал, что надо сделать. По моему условному сигналу («Апчхи!») весь класс одновременно встал, захлопал крышками парт, собрал портфели и испарился. Ошалевшая учительница решила, что она не расслышала звонок. Вышла в коридор, а там - тишина. Только тут она поняла, как ее обвели вокруг пальца. И она тихо вернулась в класс, чтобы никто не видел ее позора.

Учительница украинского языка, которую колотило от моих шуток, однажды загородила мне дверь в класс:- Мишу, будь ласка, не приходь, я видзначу, що ты був. Но за чтение басен я всегда получал у нее пятерки.

У меня была страсть к переодеваниям. Мой приятель Володька, парень огромного роста, калымил на своем маленьком «Опель-Адаме». Я надел пенсне, надвинул на лоб шляпу, закутался в макинтош и подошел к нему на Думской площади, когда он после полутора часов стояния в очереди дождался наконец-то своего клиента. - Гэрр-совет,- картаво сказал я и резко захлопнул дверцу. И Володька, не пикнув, повез меня в горсовет. Я вышел не расплатившись. - Эээ,- только и мог он сказать, решив, что этот шибздик в шляпе - какая-то крупная шишка.

Когда потом все раскрылось, Володька меня чуть не убил. Раздобыл я парик и решил переодеться женщиной. Туфли надел на шпильках, сделал грудь вызывающего размера. Взял меня друг под крен¬делек и повел по улице. Навстречу - Сенька с нашего двора. - Это Жанна,- представляет меня друг. Сенька целует мне ручку. - Вы женаты? - спрашиваю я кокетливо. - К сожалению,- отвечает он.

Так шли мы вниз по Малой Житомирской, и вся местная шпана меня в упор не узнавала, такой я был натуральной дамочкой. А офицеры у военной гостиницы «Красная звезда», когда я им строил глазки, провожали меня взглядами, полными солдатских грез. Даже дед Бельков, у которого мы дневали и ночевали в его подвале, даже этот видавший виды провинциальный актер, когда мы зашли к нему, превратился в галантного кавалера. Усадил меня на кровать и предложил послушать пластинки. У него была фантастическая коллекция - тысячи три старых дисков. Ленин, Сталин, Шаляпин, шансонье - все тут можно было найти, вплоть до пародии на спектакль в каком-то местечковом еврейском театре, где тенор пел: «Какой печал мне кивиряет душу и цельный мир мне вертится в глазе ... »

Дед Бельков говорил мне комплименты и так нежно меня оглядывал, что я в конце концов не выдержал. Сполз на пол с кровати и начал дико хохотать. Старик был ужасно огорчен. Потом в нашем драмкружке при музучилище он поставил «Без вины виноватых», и за мной надолго закрепилась кличка «Шмага».

Мне бы угомониться с годами. Но оказалось, я неисправим. В Иркутске произошел совершенно дурацкий случай. Работала там режиссером драмтеатра Танечка Глаголева. А жили мы в общежитии. Как-то забежал я к ней, а ее нет. Я - в шкаф. Закрылся и жду, предвкушая, как высунусь и скажу: «А вот и я» - и увижу ее лицо. Но время идет, а ее все нет. Уже темнеть начало. Наконец появляется. И только тут я вспомнил: елки-палки, у нее ведь сердце больное ... Даже самому плохо стало. Тихонечко приоткрыл я дверцу и прошептал: - Танечкаааа, это я, Мииииша ... Она - «ах!» - и в обморок. Пришлось вызывать «скорую».

Ой, да если бы одна Таня из-за меня пострадала! Я и Райкина до белого каления довел. А он ведь для меня выбил в министерстве разрешение открыть в театре ставку «ученик Райкина». Но мне стыдно было учиться да еще получать деньги. Я рвался на сцену. Мог сказать ему: «Аркадий Исаакович, дайте я сейчас вместо вас этот эпизод сыграю». Когда у Райкина от моих проделок случился сердечный приступ, ди¬ректор театра чуть не сделал из меня отбивную.

С годами выяснилось, что и у меня сердце тоже не железное. Врачи сказали: нужна операция. И очень посоветовали сделать ее ТАМ. В США или в Германии мне и не выговорить какая сумма для этого требуется. А вот в Израиле, все-таки, куда ни шло. И, к счастью для моего сердца, собрали мне сумму для ближневосточного варианта. И Комитет по культуре помог, и Красный Крест, и клуб «Макаби», ну, и друзья, конечно. Даже Собчак сказал: «Если не хватит, добавим».

Так попал я в Иерусалим ... Самое страшное, когда меня стали готовить к операции. На моей же кровати завезли в какую-то комнату. А там женщина в белом говорит мне по-русски: - Ой, да что вы так нервничаете? Думаете, вам сейчас операцию будут делать? Как бы не так. Давайте лучше поговорим о ваших фильмах - «Сильва», «Безымянная звезда». Мы вас так любим ...

Потом меня доставили в операционную, и я увидел белый стол, а вокруг - человек семь в зеленых масках. Казалось, они меня сейчас разделают, как тушу. Вот только ножи наточат… Кто-то скомандовал: - Залезайте ... На следующий день я проснулся в реанимации. А на пятые сутки меня хотели выписывать. Но я зубами ухватился за кровать: ни за что! Страшно было, ведь на открытом сердце оперировали. Через два дня меня все-таки выпихнули. И что вы думаете, я в Израиле еще три концерта дал. Правда, врачи утверждают, что был еще один концерт - в операционной. Я чуть не вывел их из рабочего состояния, когда намертво присосался к маске с кислородом, решив, что это хлороформ. Насилу меня оторвали от трубки. Они, наверное, подумали: «Ну, дает артист! Хохмит даже на операционном столе!»